Статьи‎ > ‎

Леса земли Задонской

Есть у деревни Веселое, что неподалеку от Ржавца, лес. Вернее, не лес даже, а скорее — лесок площадью менее сорока гектаров. На современных картах Задонского лесхоза обозначен он как «урочище Стригов» и ничем особенно примечательным, на первый взгляд, не выделяется: так себе, сравнительно редкая дубрава. Или, на языке лесоводов, — «квартал» под номером 82. Но в действительности лес этот таит немало тайн и загадок: как исторических, так и экологических…


* * *

Обращает на себя внимание прежде всего грамматическая противоречивость самого официального названия. С одной стороны, «урочище» — существительное среднего рода. Но с другой - «Стригов», а не «Стригово», как должно бы быть по нормам современного русского языка. Объясняется это тем, что встарь «урочищем» звался «всякий природный знак, мера, естественный межевой признак, как речка, гора, овраг, гривка, лес и пр.» Подобное пояснение дается в знаменитом «Толковом словаре…» В. Даля. В данном же случае главным «природным знаком» как раз и является находящийся здесь Стригов лес. Или иначе — Стрыгов. И тем, и другим именуют его в просторечии местные жители. Почему? На этот вопрос никто из веселовцев ответ дать не может. Более того, не довелось встретить в здешних краях никаких легенд, которые хоть как-то толковали бы смысл названия Стригова (Стрыгова) леса или пытались бы объяснить его происхождение. Что само по себе уже весьма удивительно. Ибо иного рода преданий бытует здесь немало: и о древнем городе, стоявшем, якобы, некогда тут «на мокрых буераках», и о битве с татарами, разыгравшейся века назад где-то неподалеку, и о многочисленных кладах, и даже о золотой карете, зарытой, дескать, стародавним местным помещиком в сельских окрестностях. А вот о самом лесе…

— Отцы наши звали его Стрыговым, деды, прадеды… Так от ник к нам это название и перешло, — рассказывает старожил Веселого И. Е. Гребенников. — А кто и когда его «подстриг», отчего такое название повелось, об этом даже и не слыхивал…

— Но может, и впрямь «стригли»? — попытался уточнить единственный вариант, хоть как-то созвучный имени лесного урочища.

— Да какое там! — махнул рукой Иван Егорович. — Это я в шутку. Попробуй, «подстриги! Помню, когда ещё маленьким был, дубы тут стояли неохватные. Их потом немцы пленные пилили-пилили, еле спилили, заморыши. Нет, не скажу, почему Стрыговым лес зовется. Да и никто теперь уже не скажет. Одно знаю: всегда его так называли…

Другой уроженец Веселого, А. Я. Страхов, ныне постоянно проживающий в Липецке, но не теряющий связи с родными местами, возрастом помоложе Гребенникова. Но и у него сохранились воспоминания о громадных дубовых пнях, ещё несколько десятков лет тому назад остававшихся в чащах Стрыгова леса среди новой поросли. Вернее, как таковых чащоб тогда тут как раз и не было. Наоборот, напоминал лесок скорее нечто, вроде парка: с почти отсутствующим валежником, многочисленными тропинками…

— А ещё в лесу была старая поляна, называвшаяся «Караулкой», - вспоминает Александр Яковлевич. — Здесь обычно молодёжь на Троицу собиралась. Теперь поляна тоже заросла молодняком, а раньше место было красивое и удобное. Вроде, там когда-то сторожевой пост располагался. Следов его, правда, и в дни моей молодости уже не видно было. Зато хорошо помню, как вон там, - указал А. Я. Страхов в сторону видневшегося неподалёку перелеска, — в месте, которое звали «Далянь» (по-другому ещё Лямина, по бывшей деревеньке-выселкам, кажется, из Нового Дубового, времён столыпинской земельной реформы) при пахоте нашли горшок с мелкими серебрянными монетками. Сам их видел: такие маленькие, белые, а на них — цифирьки и надписи не по-нашему. С монголо-татар, наверное, ещё остались. Хотя кто знает. Много тут ещё загадочного… Да, гадать веселовцам есть о чём. Вплоть до того, почему сельцо их, где ныне и двух десятков жителей не наберётся, именуется именно Веселое.

— Правда ли, что названо оно так от слова «весёлое»? — то и дело доводилось слышать вопрос. Действительно, звучит похоже. Да и в изданной в 1981 году книге «Липецкая топонимия» известного воронежского краеведа В. А. Прохорова находим такую справку: «ВЕСЕЛОЕ, д. Задонского района Камышевского Сельсовета. Возникло в конце XVIII в. По данным ревизских сказок, д. Веселая в 1835 г. имела 151 крепостного крестьянина. Название дано помещиком по бытовавшей в то время у владельцев моде присваивать деревням игривые и вычурные имена». Вот буквально и все исторические сведения. К ним можно добавить, что и ровно сто лет спустя, в 1938 году, на землеустроительной карте нашего района официально значилась именно деревня Весёлая. Да только среди «простого народа» ни в ту пору, ни ныне никто её так не называл и не называет. В Ржавце ли, в Репце, в Камышевке, в Проходне, в самом ли Веселом произносят сие наименование исключительно с ударением на «о» и без всякого «ё». Так что помещики — помещиками, чиновники — чиновниками, а обыденная речь, хранительница исконных словесных звучаний и смыслов, явственно намекает на какой-то иной исток, нежели неизбывная тяга власть имущих любых эпох да социальных систем к «игривости и вычурности».

Что на самом деле послужило реальной основой для наречения Веселого, когда и почему возник этот населённый пункт у Стрыгова леса? — все эти загадки в будущем ещё предстоит разрешить. Пока же гораздо более определённо можно утверждать, что сам этот лес, действительно, говоря словами И. Е. Гребенникова, «звался так всегда». Или, по крайней мере, — не одну сотню лет. Исторические документы, например, донесли до нас упоминания о Стрыговом лесе, относящиеся к началу семнадцатого века. Тогда, в 1628-м, разгорелся острый земельный спор между зажиточными обитателями наших краёв и боярином Иваном Никитовичем Романовым, дядей Государя Всея Руси. Последнему местные служилые люди да представители зарождающегося Задонского Богородицкого монастыря и «били челом» (то есть жаловались) на именитого царского родственника. В ответ последовали государевы «Указы» да «Наказы», приезжала специальная комиссия и проводила детальный «обыск» (расследование) конфликта… Вывод для челобитчиков оказался неутешительным: верх в споре одержал боярин Романов. Еще сравнительно недавно исследователи и комментаторы упомянутого «Сыскного дела» усматривали в таком исходе исключительно «классовую основу»: мол, иначе и быть не могло, ибо царь в любом случае встал бы на сторону вельможи, принадлежащего к высшему сословию. Однако, в чем-чем, а в наивности наших «простых» предков никак не упрекнешь. И раз уж написали они жалобу самому царю, да еще на одного из ближайших царских родственников, то имели, знать, основания надеяться на объективное и беспристрастное разбирательство. Дело тут не в «классовом подходе», а в том, что челобитчики (связанные преимущественно с Ельцом) во многом сами неверно истолковали границы между своими и боярскими владениями, ориентируясь в основном по многочисленным местным урочищам. Что и немудрено: как отмечал тот же В. Даль, нередко «встарь принимали за урочище и одиночное дерево, и пень, отчего выходила большая путаница по межам».

Однако к Стрыгову лесу это никак не относится: он в документах трехсотсемидесятилетней давности фиксируется вполне точно и надежно. Что тоже отнюдь не случайно, ибо среди прочих «черных» (то есть лиственных) лесов, изобильно произраставших некогда в наших краях, этот выделялся, с одной стороны своим возвышенным месторасположением, а с другой - являл собой «дубраву» в собственном, а не расширенном значении данного слова.

Последнее обстоятельство требует небольшого пояснения. В века давно минувшие все леса подразделялись на две основные категории: на «красные» (то есть хвойные — сосновые да еловые) и «черные» (лиственные). Таковые, в свою очередь, часто именовали еще и «дубравами» — независимо от того, дубы ли там росли, березы ли, клёны… Конечно, в более конкретном хозяйственном обиходе отдельные лесные массивы, состоявшие из однородных деревьев, отмечались более детально: «липяг» (липовая роща) «волмяг» или «волмина» (заросли вяза), «репина» (род клёна, от коего произведено название речки Репец) и т.д. Но при общем описании и к первым, и ко вторым, и к третьим (не говоря уже о лесах смешанных, разнопородных) применялось единое выражение «дубрава». Традиция сия уходит вглубь тысячелетий, когда слово «дуб» обозначало дерево вообще, всякое дерево. А поскольку уже тогда особым почитанием пользовался именно дуб, посвящавшийся высшим божествам, то старое слово в конечном итоге осталось за этим деревом, как его собственное название. Сохранив тем не менее и свой древний, «общий», смысл через наименование любых лесных зарослей «дубравами». Хотя «дубрава» могла означать уже и собственно дубовые массивы.

Подобную словесную многозначность предки наши обходили различными способами. Например, молодой дубовый лес назывался преимущественно «дубняк» (или «дубник»). Если же требовалось сказать о дубовом лесе «рослом» (из взрослых деревьев), то использовалось слово «дубрава» — но не само по себе, а как пояснительное к слову «лес». Вот и в описании вотчины поминавшегося выше боярина Ивана Никитовича Романова читаем о людях, «что поселились внове на ево боярской вотчинной земле, росчистя лес, дубраву, на Мокром Буераке».

«Мокрым Буераком» в начале ХVII века называлась местность, где находится нынешнее село Ржавец. Именовалось оно, правда, в различных документах то «буерак», то «боярак». Что вполне понятно: само слово это попало в русский язык лишь в XVI веке. Но с другой стороны, времени прошло уже достаточно, чтобы забыть, что татарское «байрак» буквально означало «сухой овраг». Вот и назвали местный лог с отрожками и «ржавой» водой буераком «Мокрым». С разных сторон к нему примыкали Тешевские леса (остатки их сохранились теперь под именем Горелого и, пожалуй, Апраксина лесов), а также — лес Стрыгов, состоявший из многолетних дубов. Именно в это время здесь стали возникать «починки» — вновь образуемые населенные пункты: как на расчищаемых лесных делянках, так и на межлесных пространствах Дикого Поля. Благо, что «дикое» означало в старину не столько «опасное», сколько «ничейное», а стало быть, по тогдашним понятиям, — «общее». И пусть на заре семнадцатого столетия «ничейной» земли в наших краях практически уже не существовало, у всех угодий имелись собственники, нередко спорившие между собой. Всё-таки порядки тут были ещё посвободнее, а леса пообильнее, нежели в более северных, центральных русских землях. Да и население оставалось куда более редким, чем ныне. Ибо с самых батыевых времён, когда на смену половцам («набегавшим» преимущественно на южные русские княжества) пришли монголо-татары и когда направление главных ударов степняков изменилось на северо-западное, в сторону нового «стольного града» Владимира (а затем — Москвы), татарские орды не раз сметали с лица земли всё живое в Верхнем Подонье. Батый, Мамай, Тохтамыш, Тамерлан (Тимур) — одни лишь эти, наиболее известные имена татарских властелинов, чьи войска прокатывались лавиной по нашим задонским землям, достаточно помянуть, чтобы постичь, сколь велико было разорение. «Похозяйничали» здесь «поганые» настолько основательно, что применительно к концу XVI — началу XVII веков вполне можно говорить о новом заселении наших, надолго обезлюдевших в прошлом мест. Вот и там, где располагается Стрыгов лес, нынешние Ржавец, Веселое, Репец и т. д., имелись, согласно «Переписи» той поры, «всего две слободки, да две пустоши, а в них 28 городов…» (т. е. огороженных крестьянских усадеб — «огородов», как сказали бы мы сейчас, хотя это и не вполне точный словесный эквивалент).

Селились здесь, конечно, люди и ранее, до абсолютного безлюдья дело всё-таки никогда не доходило, кто-то оставался. Например, в тех же документах почти 400-летней давности неоднократно упоминается «пустошь Подстрыгова» — то есть земля, некогда возделывавшаяся, а потом покинутая по каким-то причинам её обитателями. Нередко в здешних местах находят наконечники от стрел и копий, обломки мечей и глиняной посуды, свидетельства старых поселений… Но к какому времени можно отнести те прежние «селища» — пока тоже остается тайной. Как остается загадочным сама долговечность Стрыгова леса, издавна бывшего, если судить по сохранившимся письменным источникам, сравнительно небольшой по площади дубравой. Обстоятельство тем более удивительное, что очень длительное время нетронутым оставался лес именно дубовый. Ведь эта древесина была и остаётся наиболее ценной и ходовой при сооружении, например, построек, рассчитанных на сколь-нибудь длительную эксплуатацию. Да и вообще «чёрные» леса активно вовлекались в хозяйственный оборот, теряя в конечном итоге как свои площади, так и исторические названия. В силу подобных причин давно исчезли с лица земли задонской гораздо более обширные Снавской лес и лес Яковлевский, значительно поуменьшились и давно уже переменили имена былые необъятные Большой Тешевский лес и Тешевский лес Малый, бесследно сгинул в беспамятство бывший, вероятно, некогда по соседству с ними лес Запольный, — а Стрыгов как стоял веками, так и стоит по сей день, всего лишь несколько десятилетий назад подвергшись основательной порубке. Что же этому поспособствовало в решающей степени?

Вероятнее всего, ответ на этот вопрос содержится уже в самом наименовании леса, о котором идёт речь. Выше уже отмечалось, что даже у местных старожилов не сохранилось в памяти каких-либо преданий или легенд, которые хоть как-то истолковывали бы название «Стрыгов» («Стригов»). Ведь, действительно, глагол «стричь» тут никак не подходит, слово «стриж» тоже. Густые леса-дубравы — не место для обитания таковых птиц. Да и происходит нынешнее «стриж» непосредственно от старого «стрьжь», не дающего стойкого звукосочетания «ры» наряду с «ри». Иных же вариантов в современном русском языке попросту не существует. Зато в языке древнерусском когда-то наличествовало начисто позабытое ныне слово «стри» (или «стры», ибо тогдашнее «и» звучало как нечто среднее между современными «и» и «ы»). Сейчас передать однозначно его смысл практически невозможно. Означало «стри» и небесную воздушную высь, и вообще высь как таковую (низвергаться с которой значило «стре-миться»), и быстроту, стремительность саму по себе (откуда старинное «стригануть», смысл которого приблизительно передаёт нынешнее просторечное выражение «дать стрекача»), и стремительный ветер, несущий по небу облака, и собственно поднебесье, выше которого нет ничего на свете. Праславянское «*stryjь» (звучащее примерно как «стрыгьй», ибо «jь» представляет собой так называемый аффрикативный звук, нечто среднее между «жь», «джь» и «гь») означало также «старый», «почтенный», «глава рода» — прадед, дед, отец: т. е. «устроитель», гарант «строя», порядка, «возвышающийся» над младшими поколениями. Отсюда — древнерусское «стръи». Соответственно, «стрыгов» условно можно перевести как «отцов».

Ныне таковая сложная семантическая взаимосвязь просматривается только с помощью специальных лингвистических исследований. Но еще полтора столетия назад бытовали (хотя и тогда считались уже устаревшими) слова «стрый», «стрiй», «строй», означавшие «отцов брат, дядя по отцу» (дядя по матери, соответственно, звался «уй» или «вуй»). Имелось также выражение «стрый великий», означавшее «двоюродный дед». С другой стороны, во времена создания знаменитого «Слова о полку Игореве» (XII век) племянник назывался словом «сыновец», непосредственно соседствуя с оставшимся по сей день словом «сын». Впоследствие словесное выражение кровнородственных отношений пошло в языке иными путями (хотя и тут слова «дед» и «дядя», например, тоже являются однокоренными). Древнее же «стри» («стры») так и «растворилось» в нынешней нашей речи, оставив всё-таки «на память» скрытные свои следы во многих словах и географических названиях (например, правый приток Днестра река Стрый в бывшей Галиции, местность Стробожь на Новгородчине и, наконец, наш Стрыгов лес).

Однако, в данном случае «Стрыгов» отнюдь не значит, что лес у нынешнего Веселого был наречён когда-то в честь какого-то конкретного отца какого-то конкретного человека. Суть здесь в другом: если и имелся в виду «отец», то скорее — не земной, а «Отец Небесный». Ибо до принятия христианства одним из наиболее почитаемых богов на Руси был языческий Стрибог — «бог-отец», «бог-небо», «возвышенный бог», «дед ветров»… Именно от последнего, пожалуй, и берет свой исток наименование Стрыгова леса: леса некогда священного и «неприкосновенного».

Выше уже говорилось, что издревле у многих народов, в том числе и у славян, дуб воспринимался как дерево священное. Соответственно, существовали и священные дубовые рощи, трогать которые нельзя было ни при каких обстоятельствах. Причем, посвящались они, как правило, божествам, стоявшим на самом верху в иерархии языческого пантеона и повелевавшим, помимо всего прочего, громами да молниями. В южнорусских, примыкавших к стольному Киеву землях официальным верховным божеством постепенно стал Перун, олицетворявший одновременно и княжескую власть. А в качестве бога-солнца здесь преимущественно выступал Дажьбог (он же — «бог-податель благ»). Но на окраинах, где власть Великих князей киевских была далеко не так бесспорна, нежели в центре, «расклад» порой оказывался совершенно иным. В том числе и в нашем Верхнем Подонье, располагавшемся тогда на самой границе древнерусских пространств, на землях вятичей — одного из самых непокорных восточнославянских племенных союзов, долгое время вообще не входивших в состав государства Киевская Русь. Тут, например, продолжал сохраняться солнечный культ Ярилы (запечатлевшись в названии берущей свой исток восточнее села Гнилуша речки Ериловки), а священные дубы да дубравы отнюдь не обязательно ассоциировались только с богом Перуном. «Дуб, как известно, посвящён божеству грома, — писал, например, по этому поводу в прошлом столетии выдающийся российский мыслитель и языковед А. А. Потебня. — Это божество могло называться Перуном, но могло носить и другое имя…» Другой известный историк и фольклорист XIX века А. Н. Афанасьев также отмечал: «Бог грозы, как небесный владыка, являющийся в бурях и вихрях, носил у славян название Стрибога, которое впоследствии, по общим законам развития мифов, выделилось в особое божество, верховного царя ветров.» Стало быть, если название дубового Стрыгова леса производно именно от таковых лексических рядов, то можно дать даже приблизительную датировку его происхождения: едва ли не VIII — X века от Рождества Христова, когда древнерусский языческий Стрибог ведал не одними только ветрами да бурями, но выступал прежде всего как «небесный отец» -»Стръи», достойный того, чтобы иметь на земле «дубовое» да «дубравное» воплощение.

В пользу былого культового значения Стрыгова леса косвенно свидетельствует и еще ряд обстоятельств. Во-первых, относительно возвышенное месторасположение, «господство» над округой, бывшее непременным атрибутом «священных» урочищ. Во-вторых, отмечаемое всеми старожилами прежнее наличие в нём некоей заветной поляны, традиционно служившей местом праздничных сборищ (по-старому сказали бы — «игрищ»). А в-третьих, — некоторые старые названия мест, окружающих этот лес. Например, весьма близко соседствует он с так называемой «Чертовской вершиной», упоминания о которой также встречаются в исторических документах начала ХVII века. А известно, что после христианизации наименования «чертовский» («чертов», «бесов», «бисов» и т.д.) обретали — в качестве антитезы — места, где до «крещения Руси» располагались разного рода языческие капища или могильники. Но хотя смысл имен и менялся на диаметрально противоположный («божественное» становилось «бесовским», «священное» — «нечистым»), прежние традиции неприкосновенности таковых урочищ сохранялись в народе еще очень-очень долгое время. Особенно урочищ, подобных современному Стригову. Ибо, по заключению доктора исторических наук Б. А. Рыбакова, одного из наиболее авторитетных специалистов в области древнерусского язычества, «вплоть до XVIII-XIX вв. дуб и дубравы сохраняли первенствующее место в обрядности». Как и вообще традиции именовать «божьими лесами» заповедные лесные угодья. Им-то, пожалуй, и обязан Стрыгов лес своим уникальным для наших краёв историческим долголетием. А ещё везло ему на протяжении последних столетий на владельцев: оказывались они преимущественно знатными да богатыми. В начале XVII века, как уже говорилось, принадлежал Стрыгов лес дяде царя (и брату Патриарха Всея Руси) Ивану Никитичу Романову. Затем — его сыну Никите Ивановичу, а потом — зятю последнего, князю Ивану Алексеевичу Воротынскому. Когда же в 1680 году скончался и он, вотчинные владения, включая и Стрыгов лес, были «отписаны на Великого Государя». Наконец, уже в 1702 году указом Петра I дубрава вместе с иными лесами, сёлами да пашнями была пожалована «ближнему стольнику и адмиралтейцу Федору Матвеевичу Апраксину за ево многую к нему, Великому Государю, верную службу». Фамилия последнего оказалась увековеченной в названии Апраксина леса, ныне также находящегося в ведении Задонского лесхоза… Словом, у былых хозяев средств к жизни (в том числе лесов-дубрав) вдосталь хватало и без того, чтобы сводить под корень хоть и дубовый (т. е. ценный), но всё же сравнительно небольшой лесок. Тем более, что и местность своими величесвенными деревьями украшал он изрядно. Ну а если какие порубки и производились, соответствующие делянки дубравы восстанавливались вновь, причём легко делали это сами, без человеческой помощи. Чему в немалой степени способствовали и некоторые чисто экологические обстоятельства. Последний раз сыграли они свою благотворную роль несколько десятилетий тому назад. Жаль, похоже, что в буквальном смысле слова — «последний»!

Дело же было так. В пору «развёрнутого строительства социализма», когда не только древние языческие кумиры да ветхозаветные бесы, но и сам христианский Бог был объявлен «несуществующим», а Стрыгов лес оказался на территории сельхозартели «Весёлый пахарь», священная некогда дубрава всё-таки пошла, что называется, под топор. Правда, к полной вырубке её подтолкнули и другие причины, для нашей страны поистине экстремальные - величайшая в истории человечества война. К тому же Стрыгов лес возродиться тогда всё-таки сумел: «господство над природой» не успело ещё зайти слишком далеко. Не в пример дням сегодняшним. — Из нынешних 37 гектаров урочища Стригова 24 гектара были вырублены во время Великой Отечественной войны, — рассказывает главный лесничий Задонского лесхоза А. И. Терехов. — Они составили так называемые военные порубки. Еще 13 гектаров было срублено в 1950-52 годах. После этого искусственной лесопосадки не проводилось. Поэтому нынешний дубняк имеет здесь в основном порослевое происхождение. Это значит, что лет сорок тому назад дуб порослевой способностью еще обладал. Сейчас она, к сожалению, утрачена… И далее Александр Иванович пояснил, что скрывается за этими простыми, казалось бы, а на самом деле — крайне тревожными словами. «Порослевая способность» — это способность дерева после вырубки давать побеги от своих старых корней и, таким образом, воспроизводиться вновь. Конечно, как и многие другие растения, деревья могут размножаться и семенами. Однако, воспроизводство посредством поросли тоже имеет очень важное значение, особенно когда дело касается полной ликвидации былого лесонасаждения. Так вот, дуб теперь способность эту почему-то утратил. — Что касается самого Стригова леса, то трудно сказать, сколько генераций было здесь воссоздано на старых корнях — продолжает А. И. Терехов. — Но было бы полбеды, если бы свою порослевую способность дуб потерял именно здесь, из-за старости. Нет, она утрачена практически повсеместно, на всех участках! В чем причина? Среди ученых, занимающихся этой проблемой, до сих пор нет единой точки зрения. Пока более-менее ясно лишь одно: буквально за считанные годы, на глазах одного поколения резко изменились в худшую сторону экологические условия. В связи с этим подобная ситуация и возникла…

Хочется, конечно, надеяться на лучшее, но возможно, в урочище Стригов мы и впрямь имеем последний в нашем районе пример того, как дубовый лес смог восстановиться порослевым способом на нескольких десятках гектаров после массовой порубки. Все иные дубовые лесонасаждения теперь приходится создавать или воспроизводить искусственно: корни их с некоторых пор побегов не дают. А почему — неведомо. Такова очередная загадка древнего Стрыгова леса, на этот раз общая для всех нынешних дубрав-дубняков. Хотя остаётся и еще один вопрос: какая перспектива ожидает его в будущем? И тут главный ответ зависит, пожалуй, не только от лесоводов, да и не только от жителей окружающих сел да деревень. Сейчас в урочище Стригов плотность леса довольно малая (по оценкам специалистов — в среднем 130-150 кубометров древесины на гектар), почва далеко не из лучших, влажность недостаточная, возраст для дуба почти младенческий — всего-то полвека, а то и меньше. К тому же кроме дуба весьма густо произрастают здесь теперь и клён, и ясень, и орешник… Словом, ни о каких промышленных порубках пока и речи нет. Функция лесоводов в связи с этим заключается в основном в охране данных лесных угодий. Задача тоже не из простых! Ведь в любые «реформаторские» времена лесам всегда доставалось изрядно. Так было в петровскую эпоху, когда при создании флота для «прорубания окна в Европу» были порублены сотни тысяч лесных десятин. Так было в прошлом веке, когда радикальная земельная реформа 1861 года стоила в итоге нашим краям потери многих лесных массивов. Но тогда таковые потери оборачивались, с другой стороны, увеличением благосостояния и усилением мощи Государства Российского. Причём, быстро давали эффект. Иное пока наблюдаем ныне, в пору «дикого рынка» с его главным принципом: «лишь бы урвать сейчас, а там — хоть трава не расти!» И урывают. Вернее, разворовывают да растранжиривают, а то и просто бестолково губят лесные богатства, что становится подлинным бичом нашего времени. К самим веселовцам это, впрочем, не относится: если и пользуются они чем в Стрыговом лесу, то лишь орешником да грушами-дичками. Но вот буквально на днях вдруг внезапно стала среди лета желтеть листва на некоторых деревьях, «погорели» на огородах огурцы… Местные жители «грешат» в связи с этим на Воронежскую атомную станцию. Иные — на кислотные дожди. А в истинных причинах поди, разберись. — Кругом бардак, почитай всю Россию уже распродали, какой уж тут порядок, какая экология! — в сердцах прокомментировал случившееся один из молодых жителей Веселого. Когда же попытался пошутить, что хоть место их «Весёлым» называется — и то утешение, в ответ услышал буквально следующее: — Вот, теперь дорогу асфальтовую мимо проложили, нагрянут какие-нибудь «новые русские», наложал лапу — будет тогда «веселье»! А столь ли уж безосновательны таковые опасения? Увы, ведь уже и в окрестностях Задонска намечается тенденция сводить под особняки да коттеджи целые гектары пригородных лесов, уже и в некоторых сёлах подобные же операции пытаются «провернуть» как заезжие, так и доморощенные толстосумы… Впрочем, это уже тема для особого разговора. Что же касается самого Стрыгова леса, то остается только пожелать ему: в настоящем — сохранности, а в будущем — такого многовекового долголетия, которое ранее сумели обеспечить многие поколения наших предков, живших и хозяйствовавших до нас на родной Задонской земле!

Ю. БУХАРОВ

Comments